МИНУВШЕЕ МЕНЯ ОБЪЕМЛЕТ ЖИВО
Рубрика в газете: Рассказ, № 2021 / 21, 02.06.2021, автор: Пётр КУЗНЕЦОВ (Посёлок Пироговский, Московская область)
«Я люблю сцепление времён…»
Вл. Набоков. «Другие берега».
1
Отец распряг коня, насыпал овса ему и лёг отдыхать, предупредив меня, чтобы я никуда не уходил. Я вертелся возле коня. Он хрумкал овёс, ронял прямо в ящик желтоватую пену и редко встряхивал головой. Конь был цвета серого с чёрным. Такой бывает голова сорокалетнего, рано поседевшего мужика. Их, коней и мужиков, в нашем селе звали одним словом – чалый. И оно стало обозначать не цвет, а крепость и силу. Во дворе стояла телега с длинным деревянным коробом. Передние колёса были маленькими, задние – большими. На большом колесе развевался красный лоскут. Мать за эту красную тряпку ругала отца: «Чёрт хромой, убери красную, а то тебя, паразита, опять посодют». Мать жива и сегодня. Ей девяносто лет. Попутно скажу с великой благодарностью: я у неё двенадцатый ребёнок, рождённый ею на сорок восьмом году жизни.
– Мам, – спрашиваю у неё, – а за что отец первый раз сел?
– Так он же говно кошачье под кроватью газетой накрыл.
– Ну, и что? – удивляюсь я.
– Дак, патрет Сталина прямо, ну… Сосед Антон заявил. Восемь годов дали. Через три пришёл. Да он, батька твой, противный был, крал в колхозе всё, что под руку попадало.
Мать будто хочет оправдать власти: «А один раз с тем же Антоном тёлку-двухлетку колхозную ночью зарезали. Мясо в бочку уложили, в колодец под воду спустили, шкуру в каменную стену замуровали. Милицинеры и активисты (мать всегда правильно выговаривала слово «активисты» от ненависти к ним) всё село вверх дном перевернули. В кажинном доме наганом лякали. Ничо не нашли. У меня тогда ноги отнялись от страха. Пидисят лет прошло, а сказать и сёдни боюсь. От такой был».
Так вот, о красном лоскуте на колёсах. Его назначение я понял, когда поехал с отцом в поле. Он катил телегу поперёк пашни и считал махи красного лоскута. Зная длину окружности колеса, он определял выработку трактористов. Отец работал учётчиком. Я любил бывать с ним на сенокосе. Вереница сенокосилок (обычно их было шесть) катилась за трактором под углом друг к другу. На железных сидениях тряслись пацаны постарше меня с тонкими шеями, в старых кепках. Иногда косилки врезались в ягодник. Степная клубника ярко горела в зелёной траве. Ягоды всегда были сверху. Трактор останавливался. Пацаны лакомились. Такого счастья дети сегодня не испытывают.
А то, бывало, брызнет кровь на полотно косилки. Вспорхнёт подрезанная перепёлка, забарахтается в траве, пока задняя косилка не растерзает беззащитное тело. На месте подреза оставались птенцы, серые, как цыплята.
Так вот. В тот день отец приехал рано. Никому ни слова. И никак никогда нельзя было понять, что он задумал. Когда солнце покатилось вниз, мы поехали. Конь легко бежал по мягкой степной дороге. Было тепло и сухо.
...
3
Я не знал ни одной буквы. Даже не представлял, что они есть. Я плавал и нырял, бегал и лазил по деревьям, катался на коньках и лыжах. Про буквы ничего не знал. Она ввела меня в удивительный книжный мир. Звали мою первую учительницу Сизова Раиса Егоровна. А теперь я, сам того не зная, ехал за книгами. Отец знал за чем ехал.
Солнце уже садилось, когда мы подъехали к новому целинному посёлку, брошенному и никому не нужному. Жители его переселились в старые русские сёла. Остались дома, новые, крытые шифером. Зеленели молодые топольки. В стороне стояли клуб и контора. Школы я не увидел. На многих домах «работали» такие же, как и мы с отцом, грабители. Люди не хотели замечать друг друга, и у них это легко получалось. Мы подкатили к одному дому. Оконных рам не было, дверные полотна валялись рядом. Пол в доме был из стандартной половой рейки, и отец никак не мог разобрать его, пока ломом не пробил доску посередине. Мы быстро разобрали пол и рейки уложили в телегу. Отец начал увязывать их проволокой, а я побежал в соседний дом. Он был нетронутый, целый. Видно, людей отпугивали фанерные ящики, перевязанные бельевой верёвкой и в беспорядке заполнившие все комнаты. Приоткрыв один из ящиков, я увидел в нём плотно уложенные книги. Одна упаковка до того была тяжёлой, что я, двенадцатилетний пацан, еле-еле смог поднять её. И всё же я справился. Притащил два ящика и побежал за третьим. Нести его я не мог и кантовал его до самой телеги. Отцу моя возня не нравилась, но, видно, по душе пришлись ящики. Они потом долгие годы служили гнёздами для гусыни.
Возвращались домой мы поздно. Степь засыпала. Степные запахи до сих пор будоражат и волнуют меня, чудятся и пьянят, во сне кружат голову. Отец сидел впереди, а я примостился сзади на ящиках. Я очень любил книги. Дома их не было. Ни одной, кроме учебников. И вот теперь у меня будут свои книги. Мне не придётся часами стоять у дверей библиотеки и плакать, потому что библиотекарь дядя Миша опять пьяный и вторую неделю не открывает библиотеку. Я думал, что книги, если они есть в доме, сами по себе сделают меня необыкновенно умным. Все три ящика я по дощатому настилу заволок на чердак. Отец тем временем уложил штабелем рейки, присыпал их старой соломой и хотел распрягать коня. Но вдруг я, нисколько не рассчитывая на удачу, попросил подводу, чтобы ещё раз съездить в посёлок. Отец молча протянул вожжи и посмотрел на меня озорно и весело. Этот взгляд я ношу в своём сердце до сих пор. Помню седую щетину на худой морщинистой шее. Воротник рубахи не был грязным, но сильно затёрт и засален. Больше ничего не могу вспомнить.
Но то, что увидел, я запомнил на всю жизнь. Как только конь вынес меня на пригорок, в низине открылось зарево. Посёлок горел. Горело сразу домов десять-пятнадцать. В свете пламени я видел, как в разные стороны скрывались, будто тараканы, в темноту гружённые телеги. «Мой» дом горел ярче других. Горела библиотека. Столб огня поднимался, кажется, в самое небо. Границы пламени не было. Оно летело от дома вверх, исчезало, а потом в темноте, ещё выше, взрывалось лохматыми сполохами. Мне казалось, что это сгорают отдельно летящие в небо книги. Это была вторая трагедия лета. А первая случилась в самом начале. Уехала моя первая учительница.
4
Весть об отъезде разнеслась по селу мгновенно. Сердце моё яростно забилось. Я побежал к дому, где жила Раиса Егоровна. Это рядом со школой. На двери – замок. Школьная сторожиха-истопник по кличке Сова (имени не помню) покачала головой: «В сельсовете увольняется, – и добавила, – да ты-то в пятый пойдёшь. Раечка всё равно тебя не учила бы». Я ничего из её слов не понял и скоро уже был у здания на краю площади. Это был большой купеческий дом с высоким деревянным крыльцом, резными ставнями и наличниками. Раиса Егоровна шла по коридору на выход и читала какие-то бумаги. Прошло больше пятидесяти лет. А я вижу её молодую, нет, юную, красивую, лёгкую. Лицо круглое, чистое, русское. Русые до плеч волосы. Ножку ставит, будто по одной доске идёт, прямо, как модели сегодня. Наши деревенские женщины ходили вразвалку. Ногу ставили прочно, основательно. Это от тяжёлой повседневной работы на земле. Я спрятался под крыльцо, и не могу объяснить сегодня того своего поступка. Наверное, от стыда за слёзы, от бессилия изменить что-то. А слёзы лились обильно, застилали взор. Подойдёт, бывало, к моей парте, положит мне руку на голову и стоит так долго. О чём думает, мне неведомо. А мне так тепло и уютно рядом с нею. И вот теперь она уезжает навсегда.
Я часто приставал к отцу с вопросами: «Как же так могло случиться? Сгорело целое новое село. Куда ушли люди? Почему говорят и пишут одно, а в жизни всё по-другому?»
Про покинутое село отец объяснил просто и доходчиво: «Наблюдай, сын, все сёла стоят по берегам рек. А наше, разграбленное и сожжённое, не подумавши, основали в голимой степи. Скважины начали бурить, когда уже возвели дома. Вода оказалась солёной. А без воды люди жить не стали, ушли в соседние старые сёла с соломенными крышами». Отец помолчал и с горечью добавил: «Целый эшелон с этими домами пришёл тогда на железнодорожную станцию». Он ещё долго говорил о том, что людям с честью и совестью жить очень трудно. Все выживают воровством и обманом: «Но ты, слышь, ты различай. Я ни у кого из людей ничего не взял». Отец надолго задумался, потом вскинул голову и произнёс: «Да ты поймёшь. Вырастешь, и всё поймёшь. Вот Сталин был…», – отец замолчал надолго. А я вспомнил, когда умер Сталин, отец сидел. Я и сегодня не пойму, почему он всегда оставался ярым сталинистом.
А тогда был март 1953 года. Самое начало марта. Холдно. Снега ещё и не думают таять. Мне исполнилось шесть лет. Наверное, люди в нашем селе умирали, но это чьё-то горе пролетало мимо меня. А тут горе великое. Умер Сталин. В слове мне виделся великан с небывалой силой. Толпа окружила хату Василя Бандурина. У него было радио. Одно радио на весь посёлок. Две жердины торчали в небо по краям хаты. Их соединяла проволока и змейкой уходила в окно. Люди выходили, другие заходили. Я тоже прошмыгнул в хату. Громадный деревянный ящик стоял на столе. Из него звучал торжественно-печальный голос. Слов не помню, потому что меня занимал не смысл, а сам чудо-ящик. Я таращил глаза на него и ничего не слышал.
– Коля, – спросил я потом у старшего брата, – как это, кто это говорит?
– Туда, в ящик, мужика заколотили, вот он и горланит, – ответил брат.
5 комментариев на «“МИНУВШЕЕ МЕНЯ ОБЪЕМЛЕТ ЖИВО”»
Борис-Бори:
07.06.2021 в 08:26
Я тоже Кузнецов, только Борис, и в школу я пошёл на год раньше Петра. Перед началом школьных занятий наша первая учительница обошла все семьи с первоклассниками, побеседовала и познакомилась с теми, кого не знала. Позабыл сказать, что моя семья жила тогда в совхозе на юге Тюменской области, т.е. в деревне. Так вот, я вам доложу, что все как один первоклашки были одеты чистенько и опрятно, никаких штанов на лямках и никого — слышите, никого! — не было босиком, тем боле с грязными чёрными ногами. Вот передо мной снимок класса в конце первого года. Фотографировались в цветущем школьном саду у памятника Сталину. Лица у всех спокойные, даже серьёзные, соответствующие торжественному моменту. И ещё вот что хотел сказать: я никогда не голодал. Был, правда, момент, в перестройку, когда деньги подолгу не платили и все продукты кончились, но это недолго.
Так что, поздравляю вас, Пётр Кузнецов, соврамши.
Ответить
юрий кириенко:
07.06.2021 в 11:20
1. Права русская пословица, слегка подкорректирую для «Борис-Бори»: «Обожравшийся голодного не разумеет» и ещё авторский откорректированный тезис Маркса по Бытиё: «Уровень бабла определяет сознание».
2. Поздравляю Петра Кузнецова и редакцию «Литературной России» за публикацию достоверного рассказа очень хорошего художественного уровня. Особенно о жизни в Казахстане и современном расслоении, фрагмент о выпускниках. Я впервые читаю настоящего филолога, который пишет, не оглядываясь на демагогов.
3. В детстве этот «Борис-Бори» жил в богатом совхозе в Тюменской области РСФСР, а не в Казахстане. А это две большие разницы, как говорят в Одессе.
4. Советую П.Кузнецову написать повесть на основе рассказа. Я сейчас пишу и публикую разделами свою повесть о правде жизни в то советское время.
Ответить
Борис-Бори:
08.06.2021 в 14:04
Откуда у вас, Юрий Кириенко, столько злобы? «Обожравшийся», это, конечно, обо мне, про вас «сытый». И про «бабло» я не понял, когда это вы исследовали мой кошелёк? Или вы про себя, что уровень бабла у вас переливается через край и поэтому вы заимели право говорить с другими, даже лично незнакомыми вам людьми, через губу?
И откуда, из каких архивов почерпнули сведения о «богатом» совхозе?
Ответить
Борис-Бори:
08.06.2021 в 14:16
Да, вот ещё что. Сейчас стало модно говорить о том, что родители да и сами авторы воровали госимумещество где только могли. С вызовом каким-то, даже вроде с гордостью, вот, мол, как ещё тогда вредили Советской антинародной власти. И Пётр Кузнецов ничтоже сумняшеся сообщает о том, что его отец постоянно крал в колхозе что плохо лежит. Неужели мир перевернулся и воровство перестало быть преступлением а стало предметом гордости?
Ответить
Алексей:
08.06.2021 в 16:26
Борису. Здесь уже многие не общаются с Кириенко. Не читают его комментарии и не отвечают на них. Вы не заметили этого? Советую сделать выводы.
юрий кириенко:
08.06.2021 в 19:53
на комм № 3 и 4.
1. Ваше заявление: «И ещё вот что хотел сказать: я никогда не голодал» — наводит на социальный антоним — всегда сытый и затем «обозравшийся».
2. Вы обвинили автора Петра Кузнецова во лжи (цитирую:»поздравляю вас, Пётр Кузнецов, соврамши»). А я на личном опыте считаю этот рассказ не только достоверным, но и поучительным.
3. Опорой Государства (правящей элиты) должны быть — Не молодые банкиры , которые делают малое бабло (прибавочную стоимость в виде процентов-кредитов из большого бабла -денежного мешка банка) и не «псевдогаишники» в засадах.
4. А так наз. русские «таджики»- каменщики, которые Создают Материальные ценности (в рассказе строят дом)
юрий кириенко:
08.06.2021 в 20:55
Ваш комментарий ожидает одобрения. Это его предварительный просмотр, комментарий станет видимым для всех после его одобрения.
Дилетанту иль демагогу «Борис-Бори»
1. Не надо передёргивать причины и следствия, например, в рассказе по поводу, растаскивания брошенного тогда в Казахстане посёлка, в который заманили русских на целину ещё при Хрущёве. Не понимая, что без Воды из Земли там нельзя было жить(источник Жизни — Вода).
2. По «культу». Это доносчики создавали культ и клеветали на патриотов. Мой отец по доносу был выслан в Казахстан, где я затем родился. г-н Б.-Б, вы будто не читали об этом, здесь на сайте «ЛР» и на сайте «Звезда полей», обвиняя меня в «злобе»
3. Ликбез для «Бо -Бо». Совхоз — это советское хозяйство (не колхоз) — всегда финансировался из госбюджета, и потому уровень зарплат был выше, чем у колхозников (где всё за счёт своего труда)
4. На комм № 5. «Не читают…» Ю.Кир., но Алексей вынужден.
* * *
Парткличка-дорогуша «Алексей»
Зачем болтаете, ну как плебей?
Пусть приказал литсекретарь иль босс…
Не слушайте… Иль вы молокосос?